![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Плетень из прутьев
Некоторые вещи до меня доходят с опозданием. Обычно я не сразу бросаюсь читать то, что читают "все". Иногда и отказываюсь от идеи приобщиться к чему-то такому, если вижу по отзывам, что это явно не моё.
Вот и книгу композитора Владимира Ивановича Мартынова "Пёстрые прутья Иакова" (2-е издание: Классика-XXI, 2010) я прочитала только недавно.
Текст (а точнее, тексты, ибо это - собрание эссе) распадаются на три части: литературоведческую (три первых эссе), культурологическую (собственно "Книга пёстрых прутьев Иакова", помещённая в центре) и автобиографическую (последние три эссе).
Общее впечатление: писал очень умный, тонкий, но бесконечно усталый и внутренне опустошённый человек. В таком состоянии творчества получиться не может, а может получиться только рефлексия - даже не о творчестве, а о невозможности творчества, чему, собственно, и посвящены все тексты Мартынова последних лет и даже десятилетий.
С этим подходом трудно спорить. Действительно, мы все устали. Культура, общество, каждый в отдельности. Ощущение исчерпанности смыслов и заката не только Европы, а всего на свете сквозит в воздухе - тут уже не игривый и ироничный постмодернизм, а некий погост-модернизм, когда все креативные силы уходят на пристойное оформление надгробий и сочинение глубокомысленных эпитафий. В конце концов возникает ощущение, что и на кладбище можно жить, и вообще больше ничего и не надо - главное сказано и сделано, все "наши" - "там", и осталось только ждать, когда дозреют до присоединения к большинству все остальные.
Но это - лишь одна сторона правды. Либо это - правда отчаявшегося человека.
В наше время отчаяться так просто и даже отрадно: живите как хотите, делайте как хотите, но без меня - я уже отмучился, отговорил, отчаялся...
Я нисколько не осуждаю такой взгляд, а напротив, вполне его понимаю. Однако мне кажется, что есть и другая правда, другая реальность, в том числе художественная и метафизическая.
Похоже, В.И.Мартынов слишком уж прямолинейно проводит связь между жизнью и искусством (и культурой вообще): "Люди, родившиеся в 1960-1970-е годы и видящие всюду одни только "Черёмушки", неотвратимо оказываются за пределами пространства русской литературы", и т.д. (с. 61, - кстати, надеюсь, меня не потащат в суд за цитирование этой фразы? Ибо на форзаце красуется строгое запрещение вопроизводить любой фрагмент текста любым способом без разрешения правообладателей - и цитировать, выходит, нельзя?)..
Вот - неправда, или не вся правда. Я сама росла не в барской усадьбе, а в обычной "хрущобе", но это никак не сказалось на моей любви к русской (и не русской) литературе. И таких людей очень много. Почему? Потому что визуальный кругозор современного человека не ограничивается только "черемушками". Люди бывают в других частях города и страны, выезжают на природу, в другие края - да хоть бы в пределах России. Трудно себе представить горожанина, если он только не инвалид преклонных лет, который вообще ничего не видит, кроме своей бетонной конуры и окон такого же соседнего дома. Впрочем, и он, благодаря хотя бы телевизору, имеет возможность увидеть что угодно, было бы желание. А уж компьютер открывает и совсем фантастические возможности. Любые пейзажи, галереи, предметы...
Во-вторых же, обжитые "черемушки" (районы, застроенные хрущобами), с годам приобретают довольно уютный и очеловеченный вид (крайнее неудобство самого жилья сейчас вынесем за скобки). У них дворы, больше похожие на парки, сады и даже леса - с берёзками, рябинками, ёлками. Бабушки на скамейках. Малыши в песочницах. Этот специфический мирок склонен к патриархальности, хотя был порождён нивелирующей индустриализацией. Мне кажется, что в мире "черёмушек" Пушкин, Тургенев, Гоголь и прочие классики воспринимаются куда органичнее, чем в мире новорусских особняков, имитирующих дворянские усадьбы, или в мире ужасающих монолитных многоэтажек с якобы "элитными" квартирами.
Юный обитатель "хрущобы" читает, допустим, в школьной хрестоматии - "Белая берёза под моим окном принакрылась снегом словн осеребром" - и видит эту самую берёзу наяву. Или, встречаясь со строками "...проснувшись рано, в окно увидела Татьяна поутру побелевший двор" - почему же у обитателя "черемушек" это не вызовет отклика? Ещё как вызовет! А "...я сбежала, перил не касаясь" - это возможно в пятиэтажке без лифта, и недаром девочки до сих пор помнят и цитируют эти ахматовские строки.
Разлом проходит не по типу цивилизации, а по системе ценностей. Человеку, для которого самое ценное - это "бабло" (количество не имеет значения, счёт может идти и на тысячи, и на миллиарды), русская классическая литература (да и музыка) заведомо чужда и непонятна. Она - про другое.
Есть ещё одно важное соображение.
Культура как система тонких связей устроена куда более сложно, чем это может показаться при анализе какой-то её одной части, исторической, национальной или жанровой. Да, течения, направления, жанры, формы рождаются и умирают, и в этом нет ничего трагического. Но умершее диковинным образом живёт и продолжает оплодотворять живую материю - на это способна только культура, ибо имеет дело не с плотью, а с духом.
Представим себе Зоила, написавшего трактат "Конец афинской трагедии" на основе анализа трагедий Еврипида (современники, включая Аристофана, сама считали, что это - измельчание и упадок некогда великого жанра). И что?.. На дворе уже третье тысячелетие. Еврипида по-прежнему читают (не только в учебных аудиториях), ставят, исследуют, на его сюжеты пишут (или ещё недавно писали) оперы и кантаты. Да, это не массовое искусство. Но оно никуда не исчезло, вопреки векам забвения.
Культура способна жить, как медведь в спячке, за счёт внутренних резервов. И, пребывая в этом состоянии, даже рождать "медвежат", которые выползут из берлоги, когда пригреет солнышко.
Тексты культуры не обязательно должны быть авангардными. Напротив, было бы ужасно, если бы кругом воцарился один авангард, и все русские стихотворцы поголовно взяли бы на вооружение поэтику Хармса или Хлебникова. Как раз на почве авангарда эпигонство приобретает особенно болезненный и карикатурный вид, а на почве традиции оно имеет возможность "сохранить лицо" или даже стать не прямым эпигонством, а некоей вариацией на тему (есть же люди, которые сейчас пишут сонеты и триолеты, и делают это виртуозно).
Срединная часть книги, про те самые "пёстрые прутья", понравилась мне куда больше крайних. Она - про тайны визуального восприятия, в основном на примере изменённой в советское и в новое время Москвы. Но я сейчас про неё писать не буду, хотя там тоже есть, о чём поговорить.
А в целом В.И.Мартынов написал на редкость... марксистскую книгу.
Ибо она во всех своих частях и фрагментах пытается доказать тезис о том, что "бытие определяет сознание".
Вот и книгу композитора Владимира Ивановича Мартынова "Пёстрые прутья Иакова" (2-е издание: Классика-XXI, 2010) я прочитала только недавно.
Текст (а точнее, тексты, ибо это - собрание эссе) распадаются на три части: литературоведческую (три первых эссе), культурологическую (собственно "Книга пёстрых прутьев Иакова", помещённая в центре) и автобиографическую (последние три эссе).
Общее впечатление: писал очень умный, тонкий, но бесконечно усталый и внутренне опустошённый человек. В таком состоянии творчества получиться не может, а может получиться только рефлексия - даже не о творчестве, а о невозможности творчества, чему, собственно, и посвящены все тексты Мартынова последних лет и даже десятилетий.
С этим подходом трудно спорить. Действительно, мы все устали. Культура, общество, каждый в отдельности. Ощущение исчерпанности смыслов и заката не только Европы, а всего на свете сквозит в воздухе - тут уже не игривый и ироничный постмодернизм, а некий погост-модернизм, когда все креативные силы уходят на пристойное оформление надгробий и сочинение глубокомысленных эпитафий. В конце концов возникает ощущение, что и на кладбище можно жить, и вообще больше ничего и не надо - главное сказано и сделано, все "наши" - "там", и осталось только ждать, когда дозреют до присоединения к большинству все остальные.
Но это - лишь одна сторона правды. Либо это - правда отчаявшегося человека.
В наше время отчаяться так просто и даже отрадно: живите как хотите, делайте как хотите, но без меня - я уже отмучился, отговорил, отчаялся...
Я нисколько не осуждаю такой взгляд, а напротив, вполне его понимаю. Однако мне кажется, что есть и другая правда, другая реальность, в том числе художественная и метафизическая.
Похоже, В.И.Мартынов слишком уж прямолинейно проводит связь между жизнью и искусством (и культурой вообще): "Люди, родившиеся в 1960-1970-е годы и видящие всюду одни только "Черёмушки", неотвратимо оказываются за пределами пространства русской литературы", и т.д. (с. 61, - кстати, надеюсь, меня не потащат в суд за цитирование этой фразы? Ибо на форзаце красуется строгое запрещение вопроизводить любой фрагмент текста любым способом без разрешения правообладателей - и цитировать, выходит, нельзя?)..
Вот - неправда, или не вся правда. Я сама росла не в барской усадьбе, а в обычной "хрущобе", но это никак не сказалось на моей любви к русской (и не русской) литературе. И таких людей очень много. Почему? Потому что визуальный кругозор современного человека не ограничивается только "черемушками". Люди бывают в других частях города и страны, выезжают на природу, в другие края - да хоть бы в пределах России. Трудно себе представить горожанина, если он только не инвалид преклонных лет, который вообще ничего не видит, кроме своей бетонной конуры и окон такого же соседнего дома. Впрочем, и он, благодаря хотя бы телевизору, имеет возможность увидеть что угодно, было бы желание. А уж компьютер открывает и совсем фантастические возможности. Любые пейзажи, галереи, предметы...
Во-вторых же, обжитые "черемушки" (районы, застроенные хрущобами), с годам приобретают довольно уютный и очеловеченный вид (крайнее неудобство самого жилья сейчас вынесем за скобки). У них дворы, больше похожие на парки, сады и даже леса - с берёзками, рябинками, ёлками. Бабушки на скамейках. Малыши в песочницах. Этот специфический мирок склонен к патриархальности, хотя был порождён нивелирующей индустриализацией. Мне кажется, что в мире "черёмушек" Пушкин, Тургенев, Гоголь и прочие классики воспринимаются куда органичнее, чем в мире новорусских особняков, имитирующих дворянские усадьбы, или в мире ужасающих монолитных многоэтажек с якобы "элитными" квартирами.
Юный обитатель "хрущобы" читает, допустим, в школьной хрестоматии - "Белая берёза под моим окном принакрылась снегом словн осеребром" - и видит эту самую берёзу наяву. Или, встречаясь со строками "...проснувшись рано, в окно увидела Татьяна поутру побелевший двор" - почему же у обитателя "черемушек" это не вызовет отклика? Ещё как вызовет! А "...я сбежала, перил не касаясь" - это возможно в пятиэтажке без лифта, и недаром девочки до сих пор помнят и цитируют эти ахматовские строки.
Разлом проходит не по типу цивилизации, а по системе ценностей. Человеку, для которого самое ценное - это "бабло" (количество не имеет значения, счёт может идти и на тысячи, и на миллиарды), русская классическая литература (да и музыка) заведомо чужда и непонятна. Она - про другое.
Есть ещё одно важное соображение.
Культура как система тонких связей устроена куда более сложно, чем это может показаться при анализе какой-то её одной части, исторической, национальной или жанровой. Да, течения, направления, жанры, формы рождаются и умирают, и в этом нет ничего трагического. Но умершее диковинным образом живёт и продолжает оплодотворять живую материю - на это способна только культура, ибо имеет дело не с плотью, а с духом.
Представим себе Зоила, написавшего трактат "Конец афинской трагедии" на основе анализа трагедий Еврипида (современники, включая Аристофана, сама считали, что это - измельчание и упадок некогда великого жанра). И что?.. На дворе уже третье тысячелетие. Еврипида по-прежнему читают (не только в учебных аудиториях), ставят, исследуют, на его сюжеты пишут (или ещё недавно писали) оперы и кантаты. Да, это не массовое искусство. Но оно никуда не исчезло, вопреки векам забвения.
Культура способна жить, как медведь в спячке, за счёт внутренних резервов. И, пребывая в этом состоянии, даже рождать "медвежат", которые выползут из берлоги, когда пригреет солнышко.
Тексты культуры не обязательно должны быть авангардными. Напротив, было бы ужасно, если бы кругом воцарился один авангард, и все русские стихотворцы поголовно взяли бы на вооружение поэтику Хармса или Хлебникова. Как раз на почве авангарда эпигонство приобретает особенно болезненный и карикатурный вид, а на почве традиции оно имеет возможность "сохранить лицо" или даже стать не прямым эпигонством, а некоей вариацией на тему (есть же люди, которые сейчас пишут сонеты и триолеты, и делают это виртуозно).
Срединная часть книги, про те самые "пёстрые прутья", понравилась мне куда больше крайних. Она - про тайны визуального восприятия, в основном на примере изменённой в советское и в новое время Москвы. Но я сейчас про неё писать не буду, хотя там тоже есть, о чём поговорить.
А в целом В.И.Мартынов написал на редкость... марксистскую книгу.
Ибо она во всех своих частях и фрагментах пытается доказать тезис о том, что "бытие определяет сознание".
no subject
Очень хочется продолжения!
P.S. "Погост-модернизм" :) Браво :)
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Смущает другое. В русской поэзии XX века был авангардизм (упомянутые Хлебников и Хармс, я бы еще добавил Цветаеву), но был и традиционализм (кроме виртуозов сонета еще, конечно, Ахматова, в какой-то мере Бродский; советский силлабо-тонический истеблишмент не в счет). Почему-то в музыке, наоборот, сложилась этакая черно-белая дихотомия: либо - либо. Или ты авангардист, пишешь в какой-либо "технике", а значит, идешь в ногу со временем; или - традиционалист, пишешь в мажоре и миноре, а значит, эпигонствуешь. Эта дихотомия, наверное, свойство не только сегодняшнего исторического этапа. Вся история музыки - это история последовательно сменявших друг друга "авангардизмов" (начиная с Ars Nova). В 14 веке писали не так, как в 12-13-м, а в 17-м - не так, как в 15-16-м. Однако и Ю.Н.Холопов, говоривший о загадочных 300-летних циклах музыкальной истории, отмечал в 20-м веке особый цивилизационный слом, покончивший с традиционализмом как таковым - причем не только в музыке. Что ж, мы действительно в начале конца?
no subject
Между прочим, старик Бах в 1740-х годах казался жутко старомодным, и его собственные дети полагали, что, хотя папаша был великий мастер, язык его музыки безнадёжно устарел, и его время кончилось. На коротком отрезке истории так и было, на длинном - вовсе нет. Дело даже не в возрождении музыки Баха, а в том, что принципы "учёной" полифонии, выглядевшие архаичными в середине 18 века, оказались востребованными в условиях совершенно иного музыкального языка.
no subject
Спасибо за прекрасную рецензию!
Все же думаю, что именно пространство, в котором живешь, а не то, которое видишь по ТВ или в поездках, определяет тебя в бОльшей степени. Бывает физически плохо (прямо вот хочется закрывать глаза) находиться в одних районах Москвы и хорошо в каких-нибудь старых переулочках. Если, например, всю жизнь жить в этих переулочках, и почитать их своих домом, и не видеть "обезображенного быта", внутри, по-моему, что-то существенно меняется.
no subject
В Москве же действительно есть места и целые районы, где человеку плохо - независимо от качества местной застройки. Но это как раз тема срединной части книги, она заслуживаетс отдельного обсуждения.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Хорошо, что пока находится баланс...
no subject
Мусорные баки - а куда ж без них? Монахи, поди, тоже отходы куда-то выбрасывали...
Трансформаторные будки и бетонные стены можно весело разрисовать, что в Москве нередко и делается.
Релама тоже иногда... бодрит.
Товары без упаковки... Ну, не знаю, была бы я рада, если б мне на прилавок вывалили кусок мяса без ничего, или россыпь яблок в подол, или буханку рядом с мороженой рыбиной как она есть :)
no subject
Мне нравились бумажные пакеты, которые были в детстве :)
no subject
Может, нанотехнологи придумают, наконец, дешёвый, экологичный и безотходный упаковочный материал.
no subject