May. 8th, 2017

cleofide: (Default)
За окном, поди, скоро снег пойдёт... Обычный майский снег.
Самое время поговорить про "Снегурочку".

Дмитрий Феликсович Черняков поставил в Париже оперу Римского-Корсакова, про которую сам Николай Андреевич говорил: кто, дескать, не понимает "Снегурочку", тот не понимает и меня.
Благодаря всемогущей сети и альтруизму телеканала Arte, можно не ездить в Париж, а посмотреть спектакль онлайн:

concert.arte.tv/fr/la-fille-de-neige-de-nikolai-rimski-korsakov-lopera-de-paris

Обещают DVD, а пока в сети можно выловить и запись этой онлайн-версии.

Появились и рецензии тех, кто видел спектакль живьём, и интервью самого режиссёра.
Самая интересная, обстоятельная и подробная статья Дмитрия Ренанского вышла в "Коммерсанте":

Чужой среди реконструкторов

Текст... )

Фото: Elisa Haberer / Opera national de Paris

Для того чтобы ответить на вызов Римского-Корсакова, Чернякову пришлось радикально перестроить драматургию произведения — сведя на нет сказочно-волшебный план оперы, он переосмыслил и максимально усложнил не только природу чувств персонажей, но и то, что в театре принято называть предлагаемыми обстоятельствами. Точка отсчета здесь не драма главной героини, но окружающий и провоцирующий ее социальный контекст. "Снегурочка" во многом выглядит вариацией черняковского "Парсифаля": в режиссерском фокусе вновь оказывается сообщество людей, отказавшихся от реальной жизни ради существования в полусектантском кругу и занятых реконструкцией выхолостившихся, давно потерявших изначальный смысл ритуалов. Берендеево царство в парижском спектакле — это компания современных ролевиков, удалившихся в непроходимую чащобу, чтобы инсценировать там древнерусские обряды под присмотром главного идеолога, "Царя Берендея" (Максим Пастер). Если уж называть героев постановки именами, предложенными Римским-Корсаковым, их всякий раз приходится мысленно заключать в кавычки — в "Снегурочке" Чернякова все не то, чем кажется. Это в финале спектакля над сценой будет угрожающе полыхать восьмиконечная свастика-коловрат, но поначалу лесная поляна, облюбованная под автокемпинг, выглядит вполне безобидно — что-то вроде тематического летнего лагеря, где, как в черняковском "Руслане и Людмиле", разыгрываются костюмированные представления "под старину".

Отправляя главную героиню "в люди", ее родители, разумеется, не помышляют ни о чем дурном — с этой немолодой разведенной парой зритель встречается в прологе, превращенном Черняковым из фантастической небылицы в точно подсмотренный психологический этюд. Мать — преподающая в начальной школе пение оперная дива на пенсии, ее портрет в молодости будет перерисовывать с открытки предводитель берендеев. Когда-то она, вероятно, пела Весну-Красну, а ее сценическим партнером в партии Деда Мороза был, возможно, будущий отец Снегурочки (грандиозная, даром что эпизодическая, роль Владимира Огновенко). Ребенка он воспитывал в одиночку, увлеченной карьерой диве не было до дочери никакого дела — и вот теперь, накануне совершеннолетия, ее привели к матери то ли познакомиться, то ли попрощаться. Балетный класс, пианино, "сменка", одетые в трогательные костюмы пернатых первоклашки, нестройными голосами репетирующие предписанный Римским-Корсаковым хор птиц, напряженное молчание бывших партнеров, детские варежки на резинках и белый полушубок героини, сначала восторженно наблюдающей за матерью, а потом испуганно подглядывающей за объяснением родителей из-за двери: эта лучшая в спектакле сцена, сыгранная как будто поверх музыки, но одновременно так точно совпадающая с наивно-щемящей интонацией партитуры,— новая вершина театра Чернякова.

Фото: Elisa Haberer / Opera national de Paris

Встреча замкнутого сообщества с Другим в его постановках никогда ничем хорошим не заканчивалась, так что предугадать дальнейшее развитие режиссерского сюжета, в сущности, достаточно легко: вторжение извне грозит нарушить герметичность мира берендеев — а значит, героиня будет принесена в жертву целостности системы. Как и "чистый простец" Парсифаль, Снегурочка (безупречная с точки зрения вокала и актерски бескомпромиссная Аида Гарифуллина) единственная здесь не играет роль, не следует ритуалам, но ведет себя максимально естественно: нелепо, неловко, но неизменно искренне она невольно выявляет тотальное лицемерие окружающего "общества спектакля", для которого свадьба — это главным образом повод для постановочных фото в жанре "жизнь удалась", а все чувства наигранны и показны. Если у Римского-Корсакова Снегурочка — центр притяжения, то у Чернякова она никому по-настоящему не интересна. Ее используют для того, чтобы спровоцировать ревность, ее пытаются насильно заставить полюбить, чтобы похвастаться своей привлекательностью, и только. Протагонистка оказывается пешкой в чужой игре, правила и ход которой ей не до конца ясны и в конце концов сводят с ума: в финале первого акта она падает в обморок, в финале спектакля — замертво.

Парижская "Снегурочка" выглядит первым в сценической биографии оперы опытом серьезного театрального осмысления партитуры Римского-Корсакова. В самых удачных эпизодах спектакля Черняков, чутко поддержанный дирижером Михаилом Татарниковым, вычитывает конкретные сценические решения из логики музыкальной драматургии — овеществляя, скажем, жестокую неумолимость обрядовых сцен или, вопреки традиции, передавая партию Леля от певицы-травести контратенору (Юрий Миненко), не просто преодолевая тем самым пресловутую оперную условность, но реализуя чувственный, эротический потенциал, заложенный в этой роли композитором. Между тем, задав небывалый даже для театра Чернякова градус достоверности действия в первых сценах, "Снегурочка" постепенно сдает обороты и идет по нисходящей — в какой-то момент режиссер становится заложником жестко выстроенного концепта, чем дальше, тем больше расходящегося со сверхсюжетом произведения: тихая кульминация оперы, финальная сцена таяния героини, Liebestod Римского-Корсакова, напоминающая о неразрывной связи либидо и мортидо, теряется напрочь. Проблема тут, разумеется, отнюдь не в ошибочном выборе режиссерской стратегии, а в мучительной сложности самой ситуации культурной трансгрессии, выхода за пределы омертвевшей нормы жанра. Попытка нащупать новую театральную идентичность оперных партитур прошлого, реанимировать их художественные коды и переизобрести улетучившиеся со временем социокультурные контексты всегда волей-неволей связана с необходимостью чем-то жертвовать — при переводе на современный сценический язык, как и при любом переводе вообще, частичная потеря содержания первоисточника практически неизбежна.

 


Со многими мыслями этой статьи я готова согласиться, однако в одном существенном пункте моё восприятие спектакля оказалось диаметрально противоположным.

Это - Пролог, превращённый, по словам критика, "из фантастической небылицы в точно подсмотренный психологический этюд".
Именно это и вызывало у меня ощущение какой-то фальши, надуманности, придуманности, предельного упрощения концепции драмы.
Славянский миф, претворённый в "Снегурочке" - точно такая же "фантастическая небылица", как христианский миф о Граале в "Парсифале" или германо-скандинавские мифы в "Кольце нибелунга". Да, в нынешнем мире принято делать тысячи реверансов перед набравшими непомерную власть монотеистическими религиями, но при этом в душе не верить ни во что, кроме денег, грубой силы или эдипова комплекса. Но пытаться понять, что на самом деле проиходит в упомянутых операх, совершенно отринув их мифологическое и сакральное ядро, вряд ли получится без катастрофического упрощения всего и вся.


Некоторые соображения )



Profile

cleofide: (Default)
cleofide

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
910111213 1415
16 171819 202122
23242526272829
3031     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 10:43 am
Powered by Dreamwidth Studios