cleofide: (Default)
[personal profile] cleofide
За окном, поди, скоро снег пойдёт... Обычный майский снег.
Самое время поговорить про "Снегурочку".

Дмитрий Феликсович Черняков поставил в Париже оперу Римского-Корсакова, про которую сам Николай Андреевич говорил: кто, дескать, не понимает "Снегурочку", тот не понимает и меня.
Благодаря всемогущей сети и альтруизму телеканала Arte, можно не ездить в Париж, а посмотреть спектакль онлайн:

concert.arte.tv/fr/la-fille-de-neige-de-nikolai-rimski-korsakov-lopera-de-paris

Обещают DVD, а пока в сети можно выловить и запись этой онлайн-версии.

Появились и рецензии тех, кто видел спектакль живьём, и интервью самого режиссёра.
Самая интересная, обстоятельная и подробная статья Дмитрия Ренанского вышла в "Коммерсанте":

Чужой среди реконструкторов


Постановка "весенней сказки" Николая Римского-Корсакова на сцене Opera Bastille — один из самых рискованных проектов в карьере не только режиссера Дмитрия Чернякова, но и интенданта театра Стефана Лисснера. До сих пор за пределами России "Снегурочку" ставили в прямом смысле раз-два и обчелся, а спектаклей, вписывавших эту оперу в современный театральный контекст, не было и вовсе

Дмитрию Чернякову не привыкать работать с хрестоматийными названиями русского оперного канона, не слишком известными на Западе: отсутствие европейского реноме не помешало успеху "Сказания о невидимом граде Китеже" и "Царской невесты", двух партитур Римского-Корсакова, уже поставленных режиссером в Амстердаме (2012) и Берлине (2013). Но случай "Снегурочки", что называется, из ряда вон выходящий — эту оперу до обидного плохо знают даже на родине композитора. У нас она звучала, конечно, чуть чаще, чем в Европе, но ставилась в большинстве случаев в традиционалистском лубочном духе, без особого желания вчитаться в сложносочиненную драму, скрывающуюся за декоративным псевдорусским фасадом. О том, что "Снегурочка" с ее дихотомией любви и смерти — не просто фольклорная сказка, но ни много ни мало русский "Тристан", можно было разве что прочитать в трудах выдающегося музыковеда Екатерины Ручьевской: что в России, что на Западе опера Римского-Корсакова до сих пор оставалась лишь пожелтевшей страницей в учебнике истории музыки. Уж слишком много вопросов композитор задает театру: как объединить в драматургически цельное повествование народно-обрядовый фон "Снегурочки" и ее фрейдистского толка конфликт? Что делать с Дедом Морозом, Весной-Красной, Лешим и прочими годящимися разве что для детского утренника dramatis personae? Как преодолеть эпическую неторопливость партитуры, в прологе которой провожают Масленицу, а под занавес поют гимн Яриле-солнцу — и как, наконец, конвертировать всю эту экзотику в актуальную культурную повестку?

Фото: Elisa Haberer / Opera national de Paris

Для того чтобы ответить на вызов Римского-Корсакова, Чернякову пришлось радикально перестроить драматургию произведения — сведя на нет сказочно-волшебный план оперы, он переосмыслил и максимально усложнил не только природу чувств персонажей, но и то, что в театре принято называть предлагаемыми обстоятельствами. Точка отсчета здесь не драма главной героини, но окружающий и провоцирующий ее социальный контекст. "Снегурочка" во многом выглядит вариацией черняковского "Парсифаля": в режиссерском фокусе вновь оказывается сообщество людей, отказавшихся от реальной жизни ради существования в полусектантском кругу и занятых реконструкцией выхолостившихся, давно потерявших изначальный смысл ритуалов. Берендеево царство в парижском спектакле — это компания современных ролевиков, удалившихся в непроходимую чащобу, чтобы инсценировать там древнерусские обряды под присмотром главного идеолога, "Царя Берендея" (Максим Пастер). Если уж называть героев постановки именами, предложенными Римским-Корсаковым, их всякий раз приходится мысленно заключать в кавычки — в "Снегурочке" Чернякова все не то, чем кажется. Это в финале спектакля над сценой будет угрожающе полыхать восьмиконечная свастика-коловрат, но поначалу лесная поляна, облюбованная под автокемпинг, выглядит вполне безобидно — что-то вроде тематического летнего лагеря, где, как в черняковском "Руслане и Людмиле", разыгрываются костюмированные представления "под старину".

Отправляя главную героиню "в люди", ее родители, разумеется, не помышляют ни о чем дурном — с этой немолодой разведенной парой зритель встречается в прологе, превращенном Черняковым из фантастической небылицы в точно подсмотренный психологический этюд. Мать — преподающая в начальной школе пение оперная дива на пенсии, ее портрет в молодости будет перерисовывать с открытки предводитель берендеев. Когда-то она, вероятно, пела Весну-Красну, а ее сценическим партнером в партии Деда Мороза был, возможно, будущий отец Снегурочки (грандиозная, даром что эпизодическая, роль Владимира Огновенко). Ребенка он воспитывал в одиночку, увлеченной карьерой диве не было до дочери никакого дела — и вот теперь, накануне совершеннолетия, ее привели к матери то ли познакомиться, то ли попрощаться. Балетный класс, пианино, "сменка", одетые в трогательные костюмы пернатых первоклашки, нестройными голосами репетирующие предписанный Римским-Корсаковым хор птиц, напряженное молчание бывших партнеров, детские варежки на резинках и белый полушубок героини, сначала восторженно наблюдающей за матерью, а потом испуганно подглядывающей за объяснением родителей из-за двери: эта лучшая в спектакле сцена, сыгранная как будто поверх музыки, но одновременно так точно совпадающая с наивно-щемящей интонацией партитуры,— новая вершина театра Чернякова.

Фото: Elisa Haberer / Opera national de Paris

Встреча замкнутого сообщества с Другим в его постановках никогда ничем хорошим не заканчивалась, так что предугадать дальнейшее развитие режиссерского сюжета, в сущности, достаточно легко: вторжение извне грозит нарушить герметичность мира берендеев — а значит, героиня будет принесена в жертву целостности системы. Как и "чистый простец" Парсифаль, Снегурочка (безупречная с точки зрения вокала и актерски бескомпромиссная Аида Гарифуллина) единственная здесь не играет роль, не следует ритуалам, но ведет себя максимально естественно: нелепо, неловко, но неизменно искренне она невольно выявляет тотальное лицемерие окружающего "общества спектакля", для которого свадьба — это главным образом повод для постановочных фото в жанре "жизнь удалась", а все чувства наигранны и показны. Если у Римского-Корсакова Снегурочка — центр притяжения, то у Чернякова она никому по-настоящему не интересна. Ее используют для того, чтобы спровоцировать ревность, ее пытаются насильно заставить полюбить, чтобы похвастаться своей привлекательностью, и только. Протагонистка оказывается пешкой в чужой игре, правила и ход которой ей не до конца ясны и в конце концов сводят с ума: в финале первого акта она падает в обморок, в финале спектакля — замертво.

Парижская "Снегурочка" выглядит первым в сценической биографии оперы опытом серьезного театрального осмысления партитуры Римского-Корсакова. В самых удачных эпизодах спектакля Черняков, чутко поддержанный дирижером Михаилом Татарниковым, вычитывает конкретные сценические решения из логики музыкальной драматургии — овеществляя, скажем, жестокую неумолимость обрядовых сцен или, вопреки традиции, передавая партию Леля от певицы-травести контратенору (Юрий Миненко), не просто преодолевая тем самым пресловутую оперную условность, но реализуя чувственный, эротический потенциал, заложенный в этой роли композитором. Между тем, задав небывалый даже для театра Чернякова градус достоверности действия в первых сценах, "Снегурочка" постепенно сдает обороты и идет по нисходящей — в какой-то момент режиссер становится заложником жестко выстроенного концепта, чем дальше, тем больше расходящегося со сверхсюжетом произведения: тихая кульминация оперы, финальная сцена таяния героини, Liebestod Римского-Корсакова, напоминающая о неразрывной связи либидо и мортидо, теряется напрочь. Проблема тут, разумеется, отнюдь не в ошибочном выборе режиссерской стратегии, а в мучительной сложности самой ситуации культурной трансгрессии, выхода за пределы омертвевшей нормы жанра. Попытка нащупать новую театральную идентичность оперных партитур прошлого, реанимировать их художественные коды и переизобрести улетучившиеся со временем социокультурные контексты всегда волей-неволей связана с необходимостью чем-то жертвовать — при переводе на современный сценический язык, как и при любом переводе вообще, частичная потеря содержания первоисточника практически неизбежна.

 


Со многими мыслями этой статьи я готова согласиться, однако в одном существенном пункте моё восприятие спектакля оказалось диаметрально противоположным.

Это - Пролог, превращённый, по словам критика, "из фантастической небылицы в точно подсмотренный психологический этюд".
Именно это и вызывало у меня ощущение какой-то фальши, надуманности, придуманности, предельного упрощения концепции драмы.
Славянский миф, претворённый в "Снегурочке" - точно такая же "фантастическая небылица", как христианский миф о Граале в "Парсифале" или германо-скандинавские мифы в "Кольце нибелунга". Да, в нынешнем мире принято делать тысячи реверансов перед набравшими непомерную власть монотеистическими религиями, но при этом в душе не верить ни во что, кроме денег, грубой силы или эдипова комплекса. Но пытаться понять, что на самом деле проиходит в упомянутых операх, совершенно отринув их мифологическое и сакральное ядро, вряд ли получится без катастрофического упрощения всего и вся.


Весна, Мороз, Снегурочка, Леший - это не люди. Они воплощают силы природного Космоса. К персонажам детских утренников они имеют столь же отдалённое отношение, как и придуманные Черняковым функции: Весна - стареющая бывшая примадонна, Мороз - респектабельный пожилой бизнесмен, Снегурочка - милая, хорошо воспитанная, немного избалованная, но внутренне неприкаянная девочка из "элитного" круга. Кстати, если Снегурочке всего 15 лет, то сколько же лет "пенсионерке" Весне? Даже если она молодая пенсионерка, 55 лет, то выходит, матерью она стала в 40?.. Бывает, конечно, всякое, но тут есть какая-то неувязка. Поздним и единственным ребенком обычно дорожат и на произвол судьбы его не бросают.
Но в любом случае перевод коллизии на чисто бытовой уровень - это полное снижение проблематики "Снегурочки". Приспособление сложного под примитивное восприятие чужаков. О да, европейской публике трудно понять всю эту "этнографическую экзотику" (про сильфид, ундин, валькирий и лоэнгринов она почему-то отлично всё понимает!), давайте объясним на пальцах и превратим мистику в повседневность. Никакой связи колеса времени и смен стихий в природе, подвластной Яриле, нет; есть лишь пожилые родители, которые должны на время долгой командировки куда-то пристроить дочь-подростка.
Поэтому все арии, монологи и диалоги в этом Прологе мне показались "провисшими" и необязательными - кроме сольных высказываний Снегурочки. С какой стати Весна, готовясь репетировать хор с детишками-птицами, поёт длинный монолог про южные страны? Зачем Мороз, объясняя ей необходимость покинуть дочку, рассказывает, как ему нравится всех морозить?.. И где вы видели преподавательницу, исповедующуюся в своей непростой личной жизни перед малолетними учениками?..
Словом, Пролог меня разочаровал бы совсем, если бы не Снегурочка - Аида Гарифулина, с первого же появления безупречно естественная и искренняя. Она-то, похоже, не отдаёт себе отчёта в том, что она - не человек, и между нею и миром людей - непреодолимая пропасть. Но ей простительно, она девочка, почти ребёнок, и в то же время девушка, у которой пробуждаются чувства, и так соблазнительно попытаться дать этим чувствам какой-то выход...


Дальше, собственно, начинается не просто драма, а трагедия, суть которой Дмитрий Ренанский сформулировал чеканно и точно: "Чужой среди реконструкторов". Я бы сказала, Иной, а не Чужой. Хотя и первое тоже верно. Снегурочка - Иная по своей природе и Чужая для традиционного социума. Этот социум был и будет традиционным в любую эпоху, будь то древнеславянская языческая община, крестьянский "мир" времён Островского и Римского-Корсакова, любая деревня на земле в наше время (попробуйте-ка поселиться с стать "своим" в маленьком населённом пункте какой угодно страны, включая благословенную Францию: с вами, конечно, будут мило здороваться, но не более того). Профессиональные сообщества или клубы по интересам, вроде представленных здесь реконструкторов, существуют по тем же самым законам. Пришелец, новенький, чужак должен пройти инициацию, чтобы показать, в какой мере он "свой". А если он - по природе Иной, как Снегурочка?..
"Русский "Тристан"" - это, конечно, в какой-то мере присутствует, в основном из-за сцены таяния, совпадающей с духовным и любовным экстазом героини. Но аналогия - внешняя. "Тристан" - о непреодолимой силе Эроса/Танатоса, соединяющего двоих. Весь остальной мир для них не важен. В "Снегурочке" несколько другая проблематика. Эротическая линия здесь содержит конфликт Афродиты Урании и Афродиты Пандемос, Любви Небесной и Любви Земной. Снегурочка любит Леля (это ясно уже в Прологе), но любит восторженно, возвышенно и стыдливо, как и полагается совсем юной девушке, почти ребенку. А избалованный женским внимание Лель (и ещё больше искушённый Мизгирь) хотят от неё страсти. Или, прямо выражаясь, секса. И сам Берендей настаивает на том, что она должна решить свою судьбу немедленно, в течение суток, до рассвета. Правда, за девушкой остаётся право выбора, но выбрать кого-то ей нужно обязательно. Силовой квадрат Снегурочка - Лель - Купава - Мизгирь никакого отношения к "Тристану" не имеет, он скорее предвосхищает коллизию будущей "Царской невесты" (Марфа - Лыков - Любаша - Грязной, только там вместо ни на что не претендующего Берендея - сластолюбивый тиран Грозный).

И, опять же, дело не только в эротической составляющей сюжета, хотя она прописана и в пьесе Островского, и в музыке Римского-Корсакова вполне отчётливо, и столь же отчётливо, с психологическими подробностями, претворена в спектакле Чернякова (по-моему, очень верно то, что в финале, отвечая на вопрос Берендея, своей ли волей Снегурочка идёт под венец, она отрешённо и блаженно поёт о своей бесконечной любви - но обращает эти речи не к Мизгирю, а к оцепеневшему Лелю; это психологически примерно то же самое, что "Иван Сергеич, хочешь в сад пойдём" - когда обезумевшая Марфа видит в Грязном любимого ею и замученного опричниками Лыкова).

Проблематика "Снегурочки", повторюсь, коренится во взаимоотношениях людей с надчеловеческими и сверхчеловеческими силами.
Язычество - это не то, что обычно представляют себе обыватели благодаря мощной многовековой пропаганде христианства. Язычество - оно как раз о живой связи микрокосма и макрокосма. Хороводы, обряды (проводы Масленицы), костры, фольклорная атрибутика - это всё совершенно внешние вещи. Их-то нетрудно реконструировать, но всё это останется игрой в древность или в некое воображаемое фэнтези, когда взрослые люди всерьёз придумывают себе "эльфийские" имена и всякое такое. 

Реконструкторы из черняковской "Снегурочки" прозевали самое главное: чудо Богоявления. Они собрались в свой лесной лагерь, чтобы поклониться воображаемым божествам. А живое божество само пришло к ним. В виде девочки-подростка. Не такой, как они. Её попытались переделать под себя. Когда не получилось - просто затравили и уничтожили. Черняков сделал конфликт максимально жестоким, но он ничего не придумал. В пьесе Островского неприятие берендеями (в том числе приёмными родителями, Бобылём и Бобылихой) Снегурочки, а заодно и Леля, показано куда отчётливее, чем в опере Римского-Корсакова, где всё это дано намёками. На самом деле всё так и есть.

Кто такая Снегурочка, понимает в опере, пожалуй, лишь Берендей. Желая добиться пресловутой психологической достоверности, режиссёр сделал его поклонником Весны, и потому ария "Полна чудес могучая природа" приобрела вполне житейский смысл: в лице Снегурочки Берендей вдруг узнал черты платонически обожаемой им дивы. Но ария-то не об этом. Берендей сразу видит в Снегурочке - чудо. Аномалию. Такого быть не должно. Но оно есть. И с этим Иным нужно что-то делать, иначе рухнет обычный ход вещей (он уже начал рушиться из-за сорванной свадьбы Купавы и Мизгиря). Аномалию нужно срочно привести к норме. Явившееся к людям божество должно вочеловечиться. Вступить в брак, стать частью социума. А поскольку ничего из этой затеи не получается, кроме двойной катастрофы (Мизгирь ведь тоже погибает), то... следует делать вид, будто цель достигнута. Норма восстановлена. "Печальная Снегурочки кончина и страшная погибель Мизгиря тревожить нас не могут"... Эти двое были, каждый по-своему, изгоями. Они нарушали гармонию. Без них общине проще и лучше.

С музыкальной же и актёрской стороны спектакль - совершенно великолепный. Оркестр под управлением Максима Татарникова живёт и дышит, как природный организм. Аида Гарифулина - лучшая Снегурочка, какую можно себе вообразить. Контратенор Юрий  Миненко в роли Леля - блистательная находка. Ну, и все прочие, включая исполнителей эпизодических ролей, были на высоте, тут я полностью присоединяюсь к мнению коллеги.


Правда, судить о спектакле только по записи с трансляции, наверное, не совсем правильно. Но у меня нет возможности увидеть его "живьём". Поэтому ограничусь заметками в блоге, не претендующими ни на что, кроме выражения личного мнения.

 



Profile

cleofide: (Default)
cleofide

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
910111213 1415
16 171819 202122
23242526272829
3031     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 10:41 am
Powered by Dreamwidth Studios